Звезда Бетельгейзе - (из цикла "3D-проза")

2
профиль блогбера александр медведев

Астрономы обнаружили, что звезда Бетельгейзе,
расположенная в созвездии Ориона на расстоянии примерно 430 световых лет, в последние 15 лет уменьшилась на 15 процентов.

Ночной прилив несет фосфор на берег и мерцает. У моих ног бутылка вина, в небе звезды и Луна, вокруг покой. Надо найти среди созвездий Орион. Вот он – над самым горизонтом, посреди ночной вселенной, центром которой – моя грусть, мечтание обо всем сразу, мое вино. И звездное небо над нами в такие часы делается как закон внутри нас.
И еще - она, моя Бетельгейзе, которую и искать не надо, - она светит так ярко, что взгляд пешком отправляется на ясный зов и в единое мгновение времени достигает красноватой точки, такой особенной и тревожной в бездонной бездне.
Здравствуй, здравствуй, Бетельгейзе! Так еще арабы в древности называли тебя: «подмышка». И вот я, невдали от пирамид, на берегу Красного моря, сижу и, как любовник молодой,рад, что мы свиделись снова, Подмышка.
Доносятся вести, и ученые сороки с ветвей форумов разносят их, что с тобой нечто приключилось. Еще пятнадцать наших земных лет тому назад ты была в полном порядке, и вдруг, как больной человек, стала истощаться и пригасать, хотя и теперь ты еще лучшая среди звезд.
Но я чувствую неладное.
Рассуди сама. Ты была молодой и ярой, когда, может, и наше Солнце, животворное и испепеляющее Ра, еще не светило здесь у нас, за сотни световых мучительных лет от тебя, моя дорогая.
Да, ты была победительна и молода. Ядерная ярость кипела в тебе, но тело твое своей массой уравновешивало необузданную энергию страсти – и ты была дородна, могущественна и спокойна, как справедливая царица.
Ты была ненасытной хищницей, глотала другие звезды, останавливала на лету беззаконные кометы, пролетавшие мимо, распушившие по-лихачески свои ледяные, полные радиации хвосты.
Ты глотала их, как томная парижанка устриц на веранде модного кафе. И ты не думала даже, а просто жила с мыслью, что эта свежесть и сила с тобой навсегда.
Увы.
Как грустно.
Твоя слава была славой всего созвездия, а лучи его простирались в дальнейшие пределы вселенной. Мне приятно говорить о твоей молодости и зрелых эонах, хотя я, кажется, ревную. Ревную и завидую тому поэту и астроному в чалме, с глазами как сливы, кто острым взором пустынника рассматривал тебя, и вычислял своей астролябией твой путь во вселенной, и называл Подмышкой, –как будто имел на тебя право, как на любимую наложницу, выменянную на невольничьем рынке Дамаска за три талант серебра, полученную от правителя за отличные успехи в искусстве слагать формулы и стихи.
И томился любовью, которая воистину движет людьми, временами и светилами.
О, да, движет самим движением Вселенной, капризами искусств, мнимо холодным разумом опытного знания, метром стиха, словом и числом - всем, всем. Но и она, любовь, рождается, цветет, живет и умирает, как звезда на небе – и это тоже закон, власти которого я ныне ужасаюсь.
Начинается хамсин, и ветер несет тонкий песок с восточной стороны, – оттуда, из-за Нила, так же смиренно сверкающего под Луной. Ветер взял его с промежутков между исполинскими колоннами и обелисками древних Фив и несет через тьму – и тонким наждачком касается моей щеки, горящей от стыда непонятно за что.
Древность земная. В этой стране, которую новые славяне так полюбили, всё древнее той древностью, которую бедное человеческое воображение с трудом постигает, прибегая с помощи мумий, безносых истуканов и пирамид – каменных сейфов для сохранения погребальных драгоценностей, которые все же не были упасены от хищи…
А там, в далекой моей родине сейчас зима – это, моя милая, такое состояние природы, когда она делается сопричастна своей прародине – вселенскому холоду. Там у нас все кратко, почти мгновенно, но тебе бы многое понравилось. Ведь ты тоже ярая, нравная. Например, стало б любо то, как спиралевидные туманности событий ускоряют свой бег – и в этом мчании вдруг меняют направление. Все в мире движется слева направо – так нет же, мы будем иначе.
Империя, как зеркало от куража лихого купца, враз разбилась – и вновь части целого сложились – в новом порядке, и новые лица в новых одеждах отразились в бездонном зерцале времени. И казалось, что этому новому – каменному, стальному, цельнолитому не будет конца. Но птица истории, этот неумирающий Феникс, бросила легкое перышко в эту твердокаменную явность – и снова все вдребезги, и настала смута и разлад – и опять пробежала рябь испуга, что все погибло. Вывалилась наружу магма страстей, космос инстинктов стал полон чудовищ. Но снова слепилась огромная картина. И утихомирилось. И швы стали стремительно затягиваться, как и не было.
А в это время ты, названная влюбленным нахалом, звездочетом, Подмышкой, – ты старела.
Так стареет и наша Земля. Вот гейзер фыркает, как кит, и пускает фонтан пара, пахнущего глубинной серой в далеком краю, где полярный холод так же палит, как зной эту страну. И кипящая струя стынет на лету, и сыплется холодным дождем на гольцы и с каждым биеньем земного пульса источается ее молодое время.
Вселенная ревнива к каждому, кто горяч, кто дышит, светит и живет. Терпенью ее нет конца. И она любого настигнет и накажет умираньем, хотя все мы только то и творим, что исполняем ее же закон. Она – всем и всему истец неумолимый.
Уж заполночь. Подувает хамсин. Так ли? Ветер ли это, ветер новогодней поры? Отчего же сигнальный флаг не шелохнется?
И тут я понимаю, что это ты, да, именно ты, Бельтегейзе, Подмышка, капризна и сердишься – и бросила в меня шепотку песка, чтобы я очнулся, опомнился: «Что ты знаешь о древности? И о том, какая мука преодолевать время, которое остановилось и не движется. И как хочется и как хорошо быть бренным, смертным – как ты… А древность ваша – блаженно-короткий миг только. Фивы, говоришь? Пирамиды? Глупый дурачок».
Тут я очнулся, вспомнил о бутылке вина, воткнутой в прохладный песок – вспомнил и снова забыл.
По морю, по ряби лунного света идет легкое, смирное, - женщина, и волосы ее в тревожной тиши и тьме взвиты, как у Медузы Горгоны.
След узеньких (так влюбленному взгляду захотелось подумать) ступней тянется, как череда кругов от камня, пущенного плашмя.
- Бельтегейзе! Ты?
За ответом надо войти в это море. Побежать, поплыть, разгребая груды ночного серебра.
Не сказано, а только подумано – и вот уже теплая жизнь воды облекает и шепчет. Да, я слышу безгласный зов изнутри себя, ибо ты во мне, звезда моя. И мы манишь: «Иди ко мне, повернись на спину и закрой глаза. И я сделал так, и множество множеств звезд увидел блаженно закрытыми глазами, и почуял лицом, как точились они каплями масел бальзамических.
«Дорогая, ты где? По морю ты идешь или в небе стоишь?» – закричал я, не размыкая губ.
И услышал: «Я в тебе. А ты – во мне. Молчи.» Но сердце томилось вопросом, и я, переча ей,
прошептал лихорадочно: «Кто – ты?» «Я тело смертное, но живое и я изливаю из себя свет, какой невесом, мо легкая тяжесть его продавила пространство и холод и вот я с тобой». «Как скажи же еще одно заветное, не таи и не мучай, мучительная!» «Любовь.» «Вот! Ты сказала, не убоялась, я рад и я в ужасе. Ты потеряла теперь все права на вечность».
И не это ли Слово, не «любовь» ли, было в начале всех начал вселенной, и взрывной полной пошло изнутри себя, и породило все сущее – и тебя, звезду Ориона, и меня, сидящего на берегу тьмы египетской?
Милая, страшная тень все дальше. Так бы и плыть за ней, до самого берега аравийского, и изнемочь, и утонуть в ее нежном…
Но она исчезла.
Как жаль.

- Ты где это был? А, конечно. Плавал и мечтал.
- Мечтал и плавал долго, далеко. И пил вино, и говорил с одной.
- Молодая? Русская?
- Нет, не совсем молодая. И не русская. Впрочем, я не знаю. Зовут Бетельгейзе. У меня с ней роман – платонический.
- Я т-тебе покажу роман!
- Да что ты. До нее далеко – больше чем четыреста лет. Световых, если знаешь.
И моя пери пробормотала, вновь засыпая:
- Для бешеной собаки сто верст не крюк. И тьма парсеков тоже.
И уже во сне, избывая обиду, медленно потянула на млечные груди одеяло, как ночной прилив накрывает берег.

Луна над Красным морем. Египет

Луна над Красным морем. Египет

Красивая. Но это не Бетельгейге

Красивая. Но это не Бетельгейге

А это - Бетельгейзе и есть. Созвездие Ориона

А это - Бетельгейзе и есть. Созвездие Ориона

Комментарии

Спасибо!

Мир настолько обезумел, что Всеобщий Резет не за горами...